Кыштымская авария.
Кыштымская авария (катастрофа) — первая в СССР радиационная чрезвычайная ситуация техногенного характера, произошедшая 29 сентября 1957 года на химкомбинате «Маяк» в закрытом городе Челябинск-40 (Озёрск).
Где произошла первая, пусть и не самая известная, ядерная катастрофа в нашей стране?
Ответ на этот вопрос я знал с самого детства: за 29 лет до Чернобыля, на секретном химкомбинате «Маяк», что раскинулся на южном Урале.
В школьных учебниках об этом, конечно, молчали. Но мои предки – прадед Василий Фомин и прабабушка Таисия – были одними из тех, кто строил это предприятие. А после аварии дед Василий работал там ликвидатором.
Его путь начался с окончания курсов плановиков-строителей. Бабушке тогда предложили на выбор четыре промышленные площадки, где стройка велась под эгидой Министерства внутренних дел.
Так она оказалась в закрытом городе Челябинск-40, ныне носящем название Озёрск. «Ты поедешь в город, которого нет на карте», – сказали ей. Звучало как тайна, и она удивилась: как может существовать город, не отмеченный на карте?
Челябинск-40.Озерск.
По прибытии их, троих подруг, встретил суровый служитель режимной службы. Он разъяснил, что город закрытый, и им предстоит работать на секретной стройке. «Если захотите написать родным, – предупредил он, – пишите скромно: «доехали хорошо, всё благополучно». Ни словом не упоминайте о красотах природы». Такая обстановка, разумеется, настораживала.
После пары дней на обустройство им назначили собеседование. Их ждала работа в закрытой зоне, в 20 километрах от города, куда их возит автобус. Передвигаться по территории свободно было запрещено, даже поход в столовую проходил по строгому маршруту. Что именно строится вокруг, спрашивать не рекомендовалось. «Знаешь свой участок – трудись», – таков был негласный девиз.
Даже назначения объекта, который они возводили, они не знали. Это было исполинское сооружение, длиной более 500 метров, почти все скрытое под землей, с лишь небольшой надземной частью. Вокруг, впрочем, уже дышали жизнью десятки достроенных и действующих объектов – предприятие работало с конца 1940-х. Позже стало известно: они строили площадку для получения плутония, ключевого компонента для атомного оружия.
Поначалу бабушка ютилась в общежитии, в «доме молодых специалистов». Там же она встретила будущего мужа, деда. Они работали на одном участке, вместе ездили на стройку и обратно, вместе ходили в кино.
В подвале общежития была комната отдыха, где по вечерам гремели танцы.
Жизнь летела вперед. Вскоре они поженились, а через год родился мой дядя Сергей. К тому времени они уже жили, деля двухкомнатную квартиру с соседями. В первый же год им дали понять: выезжать на родину в отпуск не приветствуется.
Тем, кто оставался, полагалась надбавка в 40% к отпускным. И никто не жаловался: вокруг раскинулась величественная уральская природа, манили чистые озера, манили базы отдыха.
Были и другие увлечения. Бабушка, например, состояла в клубе мотоциклистов, будучи единственной девушкой среди мужчин. Однажды, во время тренировки по мотокроссу, она сбилась с пути в густом сосновом лесу. Когда, наконец, ей удалось выехать на дорогу, перед ней возникли ворота… и солдат с ружьем наперевес.
«Стой! Куда прёшь? Знаешь, что здесь нельзя ездить?!» В этот момент подъехала черная машина. Из нее вышел водитель, осведомился о причине задержания. «Да вот, напугал», – ответил солдат. Открылась другая дверь, и появился мужчина с бородой, напоминающей лопату. Бабушка, сбивчиво объяснив, что заблудилась, услышала: «Да слышал, слышал. Вы тут вечно тарахтите на своих мотоциклах, мешаете нам отдыхать». Он указал ей дорогу к клубу.
Рассказав об этом товарищам, она услышала смех. «Куда это ты заехала? Не к Курчатову ли на дачу?» Она была единственным строителем в своей секции. Остальные трудились на заводе и знали, что «отец» советской атомной бомбы нередко навещал Челябинск-40, осуществляя руководство проектом.
Взрыв на комбинате Маяк 29 сентября 1957 года.
Беда подкралась незаметно. В воскресенье, 29 сентября 1957 года, дед уговорил бабушку пойти на футбол. Взрыв, прогремевший где-то со стороны промплощадки, их не встревожил. Грунты там были скальные, и взрывные работы велись регулярно – без них экскаваторы не справлялись. Футбол закончился, и они спокойно отправились домой.
Утром в понедельник к ним забежал сосед. «Сбор на 15 минут раньше, женщинам на работу не ехать», – сказал он. После обеда дед вернулся домой, хмурый как туча. «Нас собрали, сказали, что произошла какая-то производственная неполадка, разбором занимается КГБ, и отпустили домой. Полная секретность до выяснения обстоятельств».
Однако в течение недели город начал наполняться слухами, а примерно через месяц они узнали правду. Километрах в двух от их участка находились бетонные емкости объемом около 300 кубометров, заполненные радиоактивными отходами.
Их называли «банки вечного хранения». До аварии бабушка с дедом даже не подозревали об их существовании.
Опыт обращения с радиоактивными отходами тогда был минимален. По официальной версии, в одной из «банок» вышла из строя система охлаждения. Отходы начали разогреваться, и произошел взрыв такой силы, что многотонная бетонная «крышка» была отброшена на десятки метров. Радиоактивные вещества были выброшены на километр, а то и выше, и ветер начал разносить их.
Солдаты-ликвидаторы(военные строители).
На территории «Маяка» трудились тысячи солдат-ликвидаторов последствия аварии на химкомбинате Маяк а также заключенных. Радиоактивное облако накрыло и казармы военных строителей, и лагерь. В первые же дни людей начали вывозить, хотя часть солдат оставили для ликвидации. Челябинск-40, напротив, эвакуирован не был.
К счастью, роза ветров была направлена в сторону, противоположную городу, и на него не лег основной шлейф радиоактивного загрязнения. 90% выброса пришлось на саму промплощадку, остатки унесло на северо-восток. Так возник Восточно-Уральский радиоактивный след – полоса заражения протяженностью 300-350 километров.
В городе считалось относительно безопасно, хотя грязь с промплощадки уже несли, конечно. Через двор дома по улице Менделеева, где тогда жила моя семья, проходило множество рабочих, возвращавшихся с промплощадки. На их обуви и одежде была та самая «производственная грязь».
После аварии по городу ходили дозиметристы, проводились работы по дезактивации. Детсад на Менделеева был закрыт, а весной следующего года 40 сантиметров грунта с улицы срезали и вывезли в могильник.
Знакомый врач тогда тихо посоветовал им: «Если есть возможность увезти ребенка – увозите на большую землю, подальше от этой напасти». Сережу отправили к моей прабабушке в Новосибирск. Но уберечь своих детей удалось не всем…
Несчастье постигло Татьяну Чебыкину, с которой бабушка училась и приехала в Челябинск-40. Она тоже вышла замуж за строителя из их компании, Ивана Бутримовича, и у них родилась дочка. Жили они неподалеку, в трехэтажном кирпичном доме. Прямо под ними проживала семья начальника секретной части строительного управления по фамилии Шубодёров.
У него тоже была дочь, но старше – лет девяти или десяти.
И вдруг дочь начальника заболела. Диагноз поставить не могли: девочка таяла на глазах и умерла. Затем заболел ребенок Бутримовича. Татьяна, убитая горем, то лежала на больничном, то брала отгулы, почти не вставая с постели.
Дозиметр радиации.
Наконец, кому-то пришло в голову проверить дом на радиоактивное загрязнение. Шубодёрову сообщили, что у него в квартире очень высокий фон, что было странно, ведь он никогда не работал на промплощадке.
А когда поднялись на второй этаж, оказалось, что там «звенит» еще сильнее.
У Ивана спросили: «Что у вас в доме?» Оказалось, что на обуви нашли что-то незначительное. Потом зашли в детскую, и там у самой кроватки дозиметр зашкалил. «Откуда эта кроватка у вас?!» А кроватки в Челябинске-40 были в дефиците: в городе проживало много молодых семей с новорожденными детьми. И Бутримович заказал эту кроватку знакомым на промплощадке. Трубки, из которых ее сварили, оказались радиоактивными.
Вскоре умерла и дочка Бутримовича. Тут-то и забили тревогу: что-то не так в городе, раз грязь принесли не только на подошвах, но и в карманах. Стали разбираться и нашли другие, схожие случаи.
Татьяну тоже похоронили. Ее долго лечили, много раз переливали кровь, но все без толку. Иван рассказывал, что врачи показали ему печень погибшей жены: она была сильно раздутой и пористой, как губка. Сам он тоже тяжело болел, но выкарабкался и прожил долгую жизнь.
В радиоактивной зоне бабушка и дедушка трудились более двух лет. Дед сразу после аварии стал ликвидатором. Они очищали территорию и здания от радиоактивного загрязнения: мыли стены из брандспойтов, срезали и вывозили грунт. «Карандаши» для индивидуальной дозиметрии у них появились лишь спустя год. И когда дед набрал более 25 рентген, его наконец-то вывели в чистую зону – строить дома в городе.
Бабушка тоже продолжала работать на промплощадке: сидела в конторе, расположенной в 800 метрах от того места,
где трудились ликвидаторы. Дозу она тоже набирала, хотя измерительных приборов ей никаких не выдавали.
Через год с небольшим облучение дало о себе знать. У деда, которому тогда еще не было тридцати, случился сердечный приступ на работе. В больнице ему поставили диагноз «стенокардия». Лишь спустя много лет, когда ему делали рентген, врачи увидели у него рубцы на сердце. Оказалось, что он перенес инфаркт «на ногах».
От радиации пострадали и их соседи. Это было связано не только с аварией. Многие жильцы их дома были не строителями, а работниками завода. Участвуя в получении плутония, они расплатились своим здоровьем. Многих преследовали болезни, многие не могли иметь детей. Мне в этом смысле повезло: бабушку с дедом беда миновала, и в 1959-м на свет появился мой папа.
В 1960-м году они уже начали искать возможность выехать оттуда. Не столько из-за себя, сколько из-за детей, которые тоже часто болели. В конце концов им удалось вырваться, и после увольнения они обосновались в Рязани, где тихо жили, раз в несколько лет обновляя в КГБ подписку о неразглашении.
Комбинат №817, химкомбинат «Маяк вся правда.
Говорить об аварии на «Маяке» разрешили только в 1989 году, после Чернобыльской катастрофы.
Об этом стали писать в газетах (бабушка сохранила их, оставляя на полях пометки – «чтобы наши внуки знали и помнили»).
Стало известно не только про трагедию 1957 года, но и про то, что в реку Теча ещё с 1946 года сбрасывали радиоактивные отходы.
Новая власть приравняла ликвидаторов к чернобыльцам и назначила им приличные льготы (правда, к сегодняшнему дню они съёжились до позорных подачек).
Когда я говорил с бабушкой об аварии, она сказала, что хотела бы купить билет и своими глазами увидеть — а что сейчас там? Едва ли ей удалось бы это сделать — не только из-за проблем со здоровьем, но и потому, что бывший Челябинск-40 остаётся закрытым городом, который продолжает отравлять Течу радиоактивными отходами.
Тому, что на «Маяке» перерабатывают радиоактивные отходы из-за рубежа, она совсем не рада: «Нам говорили, что мы куём щит Родины, чтобы остановить войну. А теперь за большие деньги европейские страны избавляются от своих отходов и везут их к нам.
У нас своего хватает, своей грязи. Мы нахлебались по горло и в Челябинске-40, и в Чернобыле».
Константин Фомин (пресс-секретарь Гринпис России).
В начало → Солдаты-ликвидаторы ПО «Маяк» (Ликвидаторы-маяковцы Челябинск-40.Озёрск)
